Новый сайт PinchukArtCentre
Перейти
укр
рус
eng
ГлавнаяПресса о насУкраинскиеЗритель в поисках себя

Зритель в поисках себя

21 февраля 2011

Новые выставки, открывшиеся в киевском PinchukArtCentre, показали наглядное отличие contemporary art от классического искусства

PinchukArtCentre структурируется. Если в начале его деятельности всё выставочное пространство отдавалось под один проект, то сегодня его делят между несколькими экспозициями. С 12 февраля это «Collection Platform 1: Циркуляция» (постоянно действующая выставка избранных произведений зарубежных и украинских художников), экспозиция работ украинца Василия Цаголова в рамках нового проекта PAC-UA и две персональные выставки — южно-африканской художницы Кэндис Брайтц «ТЫ+Я» и мексиканца Дамиана Ортеги «Инструментальный бит». Все работы дают еще один повод поговорить о том, почему contemporary art так сильно отличается от привычного большинству украинцев классического искусства. Причем отличается во всём — темах, изображаемых объектах, используемых материалах, способах воздействия на зрителя.

Поиски себя

Начнем с Кэндис Брайтц. В случае с этой художницей главное ее отличие от коллег из минувших столетий можно определить одним словом — «задача».

Живописцы прошлого оставили нам непревзойденные по сей день образцы красоты человека и окружающих его материальных объектов. От тщательно выписанных итальянским ренессансным художником складок скатерти или одежды можно получить, вне зависимости от сюжета картины, чисто эстетическое наслаждение. Мастера минувших веков были также великолепными психологами и разнообразными живописными способами раскрывали то прямо, то намеком внутреннюю суть тех, чьи портреты они писали. Однако всё это наслаждение красотой, тончайший психологизм и многое другое было рассчитано на совсем иного, нежели сегодня, зрителя. Он мог быть кем угодно — аристократом, буржуа, высокопоставленным чиновником, щеголем и лоботрясом («Онегин, добрый мой приятель») и т. д. Но всех этих людей, несмотря на различия, объединяло одно — они могли четко ответить на вопрос «кто я?». Уклад жизни в прошлые столетия был таков, что данная человеку с рождения социальная роль, которую он играл всю жизнь, определяла и его психологическую самоидентификацию. Разорившийся аристократ всё равно оставался для себя и окружающих аристократом, а разбогатевший торговец — безродным выскочкой.

Сейчас всё совершенно иначе. Вчера вы жили в коммунистическом интернациональном Советском Союзе, сегодня — в либерально-националистической Украине, а завтра судьба или работа забросят вас в любой другой, не похожий ни на СССР, ни на Украину, уголок мира. Вчера вы были менеджером с высокой зарплатой и снимали квартиру в центре Киева, а сегодня кризис лишил вас работы, и вы вернулись домой, в провинцию, живете в «хрущобе» вместе с родителями-пенсионерами и ходите не на модные тусовки, а на встречи со спившимися одноклассниками. Вчера вы руководили коллективом смотревших вам в рот сотрудников, а сегодня вами командует какой-нибудь туповатый и самовлюбленный директор магазина на окраине.

По сравнению с неспешными и стабильными веками, в которых создавалось классическое искусство, время изменилось. Современный человек может сменить несколько профессий, городов, стран и даже исторических эпох, не говоря уже об окружающих его людях. Добавьте к этому лезущую в глаза и уши рекламу, которая хочет сделать из вас дебильного потребителя, наконец, телевидение, которое справедливо называют «зомбоящиком». В этих условиях данные человеку от рождения социальная роль и внутренняя сущность просто растворяются. Вопрос «кто я?» превращается в крик без ответа. Кто я, всё время вынужденно играющий то, что требует от меня постоянно меняющееся окружение?

Как выразить этот крик средствами классического искусства? Да никак. Поэтому Кэндис Брайтц берет в руки не кисть и палитру, а видеокамеру. Она снимает поодиночке сестер-тройняшек, задавая им одни и те же вопросы, а потом показывает эти видеоролики на трех экранах, напоминающих классический живописный триптих. Каждая из сестер говорит на своем экране. Казалось бы, один генетический набор и единая социально-культурная среда, в которой они выросли, должны сделать их неотличимыми. Но мы видим и слышим из монологов на экранах, как все три сестры стремятся быть непохожими друг на друга. «Я на три миллиметра выше остальных», — говорит одна. «А я на столько-то граммов тяжелее», — подхватывает другая. Это ли не визуальная метафора всех наших попыток выбраться из трясины обстоятельств, обрести свое подлинное и потому уникальное лицо?

Современное искусство ищет не только красоту, но и жесткую правду о человеке и окружающем его мире

Еще один пример. Во времена классического искусства любимцы народных масс были, как правило, выдающимися личностями. В современный век массовых коммуникаций это не обязательно — достаточно соответствовать ожиданиям поклонников, узнать которые при помощи маркетинговых исследований нетрудно. Размышляя об этом, Брайтц пришла к гениальному в своей простоте выводу — надо делать портреты не поп-звезд, а их фанов. Ведь именно в таких групповых портретах, по принципу «сходное тянется к сходному», будут видны те качества, которые поклонники ищут в своих кумирах. И Брайтц сделала в разных уголках мира, от Европы до США, выставленные сейчас в PinchukArtCentre многометровые фотографии фанов разных поп-звезд и рок-групп.

Выяснились интересные и не всегда очевидные вещи. Например, поклонники Мадонны, как и следовало ожидать, оказались экстравертами. А вот поклонники Майкла Джексона — стыдливыми людьми со сложной судьбой. А ведь действительно, за многими внешне вызывающими поступками Джексона могли стоять совершенно другие, чем казалось на первый взгляд, внутренние мотивы. За многочисленными косметическими операциями — желание изменить судьбу, за масками, перчатками и барокамерами — неумение общаться с окружающими, за скандалами с мальчиками — стремление самому вернуться в детство. Даже стало жаль человека, которого Брайтц разглядела за массмедийным идолом. Мог ли вызывать все эти мысли и чувства выполненный средствами классического искусства живописный портрет Майкла Джексона? Конечно, нет.

Конец индустриального мира

Если Кэндис Брайтц интересует суть людей, то Дамиана Ортегу — суть вещей. В традиционной живописи такая антитеза могла бы интерпретироваться как портрет — натюрморт. Однако Ортега далек от методов классического искусства по той же, что и Брайтц, причине — как художник он ставит перед собой новые задачи, для которых нужны новые средства выражения.

Ортега, как и многие мужчины, очень любит разнообразные рабочие инструменты. По его словам, для него научиться пользоваться каким-то новым инструментом — всё равно что овладеть иностранным языком. «Работая им, ты как бы разговариваешь на новом для себя языке», — говорит Ортега. Недавно он заметил, что многие молодые люди, разглядывая инструменты, которыми пользовалось поколение их отцов, не всегда представляют себе, для чего они предназначены. «Для них это то же самое, что для нас предметы быта, найденные на археологических раскопках», — говорит Ортега. И тогда у него родился замысел сделать инсталляцию, где были бы представлены старые, побывавшие в работе рубанки, отвертки, пилы, ножи, плоскогубцы, молотки, гаечные ключи и т. д. Подобные прецеденты в истории искусства уже были — можно вспомнить, например, Дэмиена Херста с его стеклянным шкафом, где на полках были аккуратно выложены сотни медицинских инструментов. Однако если отполированные скальпели и пинцеты Херста лежали, завораживая своим блеском, в строгом симметричном порядке, то старые тусклые рубанки и молотки Ортеги подвешены к потолку на лесках разной длины.

В результате получилось нечто вроде застывшего взрыва, разбросавшего сотни инструментов в разные стороны. Ортега назвал эту инсталляцию «Моисей», намекая на историю о библейском герое, перед которым расступились воды (между висящими в воздухе инструментами оставлен проход, по которому зритель может пройти). А мне показалось, что я вижу лучший из всех возможных памятников заканчивающейся индустриальной эпохе.

В другом зале представлены работы Ортеги «9 металлических ландшафтов», которые он делал, заливая формы из льда расплавленными алюминием, бронзой или свинцом. Металл, соприкасаясь со льдом, застывал и приобретал разнообразные разноцветные очертания. Это можно было бы назвать забавой, если бы не одно обстоятельство — похоже, именно так формировалась в древние времена в результате вулканической деятельности поверхность нашей планеты. И теперь, разглядывая металлические ландшафты Ортеги, зрители могут искать в них фигуры животных, человеческие профили и всё остальное, что ищут, к примеру, коктебельские отдыхающие, созерцая застывший вулкан Карадаг. Причем и то и другое занятие выполняют одну из главных задач искусства — приближают зрителя к вечности. Мы ведь даже приблизительно не представляем себе, сколько еще, к примеру, может прожить в Лувре, а не в каком-нибудь специальном хранилище леонардовская «Джоконда». Сто лет? Пятьсот? Тысячу? А самым древним камням на земле — миллиарды лет. Тут есть о чем задуматься. В частности, о том, что если человеческая жизнь по продолжительности столь ничтожна по сравнению с теми же камнями, то зачем эта ничтожная пылинка в масштабах земли, человек, наделен, единственный во всей природе, разумом? Уж наверняка не для того, чтобы смотреть телевизор и ходить на политические демонстрации. Вот к каким неожиданным выводам может привести современное искусство.

Искусство как зеркало

Всё сказанное, конечно, не значит, что в современном искусстве не используются ставшие классическими методы. Так, например, неутомимый экспериментатор Дэмиен Херст представлен в PinchukArtCentre на выставке «Collection Platform 1: Циркуляция» вполне традиционной живописью и скульптурой. А классик поп-арта Джефф Кунс — также вполне традиционной для себя визуально прекрасной многометровой инсталляцией «Святое сердце». При этом чувства, которые вызывают у зрителя скульптуры двух этих выдающихся художников, совершенно противоположны. «Святое сердце» — воплощенная в металле красота. «Святой Варфоломей. Утонченная боль» Херста — настоящая провокация, где выполненный в традициях ренессансной скульптуры святой держит на простертой руке снятую с себя одним куском кожу от скальпа наверху до пальцев ног внизу. Рассмотрев всё это, зритель поеживается. Ему неуютно.

А разве искусство обязательно должно быть уютным? Еще шестьдесят лет назад была произнесена знаменитая фраза, что «после Освенцима поэзия уже не может оставаться прежней». Сказавший ее немецкий философ Теодор Адорно имел в виду, что после всех тех ужасов, которые открыла в человеческой природе Вторая мировая война, искусство уже не может оставаться прежним. Поэтому сontemporary art ищет не только красоту, но и жесткую правду о человеке и окружающем его мире. И если кому-то эта правда, адекватно воплощенная в произведениях современного искусства, не нравится, ему нужно вспомнить старую пословицу: «Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива». В «кривой роже» сегодняшнего мира виноваты все мы, а не искусство.

Автор: Сергей Семёнов
Источник: Эксперт