Картины не о людях
№ 14, март 2004
Александр Костецкий – один из самых мощных представителей того направления живописи, что в 80-тые годы критик Наталья Смирнова охарактеризовала как мистический романтизм. С запоздалым появлением в отечественном искусствознании термина “постмодернизм” определение мистического романтизма оказалось призабыто, но как раз оно точно характеризует направление – эстетическое и идеологическое – в неофициальном искусстве советского пространства 80-х, резонансность которого для своего времени, как и не потускневшая с годами выразительность, позволяют назвать его явлением. В полной мере допустимо маркировать мистическим романтизмом сюрреальные сюжеты картин Костецкого и его живописную манеру.
Искусство Александра Костецкого сочетает обычно взаимоисключающие качества – литературность и высокую живописность. Его картины находятся в одной из самых известных мировых коллекций неофициального советского искусства – собрании американца Нортона Доджа. Додж коллекционирует искусство доперестроечного периода, считая, что со второй половины 80-х художники бывших советских республик были сосредоточены лишь на прибылях от продаж, но не на новых творческих открытиях. Таким образом, принадлежность к его коллекции – еще и экспертиза творческой искренности.
Костецкий неохотно идет на контакт с внешним миром – не ищет внимания, оценок и предпочитает игнорировать открытия даже собственных выставок. Интервью для “ПолитикHALL” было получено лишь после длившихся больше месяца переговоров.
Скульптуры, вырезанные вами из дерева еще в юношеском возрасте, стилистически схожи с вашей живописью последнего времени. Все эти годы вы не меняли свою художественную стратегию?
– Получается, что да. Наверное, я слишком консервативен.
У вас не было необходимости это делать? Все, что вы создавали, было востребовано?
– Вообще, так нельзя сказать, что от начала и до конца ничего не менялось. С одной стороны, мои картины 70-х годов, к примеру, написаны более темными красками, чем последних лет пятнадцати. Это изменение произошло сознательно. С другой стороны, я работаю уже несколько десятков лет, и может обнаруживаться сходство с какими-то ранними картинами. Подсознательно люди возвращаются к чему-то старому.
Кого вы видите потребителем вашего искусства?
– Честно говоря, когда я начал заниматься живописью, то не ориентировался ни на кого и ни на какие продажи. По заказу я не работаю, – за всю жизнь под заказ написал две-три картины. А принадлежат мои работы очень разным людям.
Хотя, я, наверное, ориентируюсь на конечного потребителя, надеясь, что кому-то может понравиться то, что я рисую. Я не исхожу из какого-то расчета, но делаю что-то интуитивно. Я не рассчитываю, сколько определенной картине нужно воздуха, той или иной краски.
Каково происхождение вашей своеобразной живописной манеры?
– Мне трудно назвать точные источники. У меня неким образом возникла своя подача – это видно даже в самых первых произведениях.
Вашей живописи, изображающей странные миры, присущи черты гиперреализма, фотографической точности. Это сознательный подход?
– Конечно. Если бы мои картины были более “размытыми” в плане прорисовки, они просто утратили бы смысл. В той области, в которой я работаю, неприменимы импрессионистические неточности. Иначе вышло бы что-то вовсе непонятное.
Правомерно ли предполагать, что на становление вашей манеры повлияли определенные художественные течения? В частности, сюрреализм, отголоски которого в вашей живописи явственно ощутимы.
– На самом деле с сюрреализмом я был знаком плохо, да и познакомился уже после начала художественной карьеры. Картины Сальвадора Дали я впервые увидел на черно-белых, вручную напечатанных фотографиях в возрасте 18-ти лет. В искусстве сюрреалистов, как и в моей живописи, присутствует момент реалистичного изображения – это что касается схожести. Но главное в сюрреализме – его дух, его борьба, революционность. Я же, напротив, достаточно спокоен в своих картинах.
Как повлияла на вас среда, в которой вы росли?
– Мои отец и мать были художниками. Я начал рисовать примерно еще до года. Это одно из моих первых воспоминаний – мама стоит над колясочкой, с кем-то разговаривая. А я, завладев карандашом, черкаю какие-то ее документы.
В литературном отношении на меня повлиял старший брат – его библиотека была огромной. Все, что тогда можно было собрать – про масонов, философские труды, йога, спиритизм. Таких коллекций книг во всем Советском Союзе было десять, не больше – в смысле оккультной, философской литературы. Определенно, какое-то влияние эта литература на меня оказала.
Членом Национального союза художников вы стали совсем недавно, что удивительно, учитывая вашу многолетнюю творческую карьеру. Почему вы раньше не пробовали вступить в эту организацию?
– В 80-тые мне было бы невозможно поступить в Союз, в 90-х это было бы сложно. Со временем ситуация становилась все спокойнее – сейчас это стало несколько легче, я и поступил. К тому же я очень ленивый. При поступлении надо сдавать какие-то документы, решать множество административных вопросов.
Большую роль в моей жизни сыграл Василий Захарович Бородай, дай Бог ему здоровья. Впервые – когда меня не принимали в худинститут, как сына художников (тогда боролись с преемственностью). Он пошел и сказал, что я – круглый сирота, и меня приняли. Сейчас он дал мне рекомендацию в Союз и отстоял мою кандидатуру.
В чем заключается польза от членства в Союзе?
– Некая польза есть, потому что это социализация. С точки зрения любого администратора я был человеком, который никогда не имел трудовой книжки, а значит, вроде и не работал. Сейчас я могу применять формулу: художник, член Союза художников, на творческой работе. Польза есть и в том, что, возможно, мне будет легче организовывать выставки. Но я вряд ли буду этим пользоваться. А вообще вопрос о пользе не всегда имеет смысл.
Как проходила ваша жизнь в США?
– С продаж своих картин я жил там с 1988 по 1992 год. Жил именно как художник, хотя в ситуации рынка я никогда задействован толком не был. Арт-рынок – это группа людей, продвигающих определенного художника. Должна быть реклама. В Америке меня никто не “двигал”. Всем, включая оформление работ, занимался я сам. Вместе с тем внимания прессы и телевидения ко мне было намного больше, чем здесь.
Вы можете сравнить американский арт-рынок с существующим в Украине? Чем они отличаются?
– Принципиально в том, что касается схемы, они уже ничем не отличаются. Отличаются они объемами. На организацию выставки в Америке нужно потратить в десять раз больше усилий, чем в Украине. Но и самих выставок там у меня было больше в десять раз, чем здесь. Ну и отдача от выставки там, конечно, несравнима со здешней.
Внесла ли Америка свои коррективы в ваше искусство?
– Почти нет. Разве что, там требуются картины побольше размером. Мне приходилось намного больше работать, потому что дорого стоила квартира. И там обязательно нужно присутствовать на открытии своей выставки, чего я делать не люблю.
Почему вы вернулись в Украину, если за океаном все шло хорошо?
– Мне не дали там никакого легального статуса за четыре года жизни. Да и здесь нет такой гонки, а это сказывается на творчестве, согласитесь.
Есть ли у вас опыт работы в современных медиа?
– У меня никогда не было технических возможностей для создания таких проектов. И они должны быть востребованы, кто-то должен это заказать. Производство таких больших проектов очень дорого обходится, по сравнению с картинами. Это всегда воплощается за счет поддержки каких-то фондов. Сам я не проявлял инициативы, а мне никогда никто не предлагал делать такие вещи.
Последние годы в столице флагманом актуальной художественной ситуации является небольшое сообщество художников, в конце 80-тых объявивших себя последователями трансавангарда. В 90-тые их проекты были субсидированы грантами иностранных фондов, продемонстрированы за границей. Как развивалась ваша карьера в эти годы?
– Отнюдь не таким образом. Я никогда не пробовал взаимодействовать с фондами. То, что я делаю – пишу красками на холсте – не в струе так называемого contemporary art и поддержано этими фондами вряд ли будет. Но то современное искусство, о котором вы говорите, нашим обществом не востребовано. Впрочем, это процессы характерны не только для нашей страны, но и для всего мира. Contemporary art может существовать только при поддержке различных фондов, а от зрителя мало что зависит, он может лишь принять или не принять конечный результат. Такое искусство – выбор кураторов. И мне кажется, жизнь в этом направлении постепенно затихает. Пять-десять лет назад выставок украинского актуального искусства было больше. Я был знаком со многими из актуальных художников в молодости. До того, как все это сообщество раскололось, когда это была живая художественная каша.
Где чаще проходят ваши выставки – в Украине или в Европе?
– Постоянных контактов с иностранными галереями у меня нет, но выставки в Европе я провожу. А в киевских “торговых” галереях мои картины я просто не выставляю. Конечно, я занимаюсь здесь определенной деятельностью, иногда устраиваю выставки. Но наши галереи не работают так, чтобы картины продавались. Даже затраты на организацию выставок не окупаются. Все это очень кулуарно. То, что в 90-тые годы перманентно проваливались украинские художественные ярмарки – полностью вина их организаторов. Они лишь собирали деньги с художников и галерей, но не приносили никакой прибыли – это не предприятие. Никакой рекламы в СМИ, никаких афиш в городе, – это бессмыслица. В США многие понимают, насколько выгодно вкладывать деньги в искусство, и потому там огромное количество институций, музеев современного искусства. Множество возможностей и финансов заложено на уровне государства, которое у нас не ведет практически никакой деятельности в этом направлении.
Каково ваше взаимодействие с музеями?
– Мои картины хранятся в музее Нортона Доджа в Нью-Джерси, не так давно с десяток работ приобрел голландец Рарди Ван Соест для своего частного музея. В общем, иностранные музеи приобретают мои картины, а вот украинские до сих пор не обращались с подобными предложениями.
В нашем Музее украинского искусства в основном висят картины второго и третьего сорта, и приводить туда знающего человека не стоит: будет неудобно за страну, будто здесь и искусства нет. Не знаю, в какой еще стране мира такое возможно.
Это не значит, что в Украине нет и не было художников высшего или хотя бы первого уровня – совсем наоборот. Но эта сфера требует внимания, элементарных финансовых вложений. В настоящее время все навыворот – работами из хранилищ крупнейших музеев Украины украшают стены президентских апартаментов и мне неизвестно, осуществляется ли какой-либо общественный контроль за движением национальных ценностей в этом случае.
Персонажи некоторых картин у вас повторяются. Почему?
– Мои картины – не о людях. Я пишу пространства, частью которых могут быть и люди. Они ни о чем не говорят, часто стоят спиной к зрителю. То есть, эти персонажи действительно сквозные. Можно сказать, что это одна личность проходит через все пространства.
Закладываете ли вы в свои работы момент провокации?
– По-моему, нет. Может быть, на подсознательном уровне. В принципе, я несколько раз сталкивался с неадекватной реакцией на свои картины – если не со страхом, то с неприятием. Когда моя выставка проходила в лечебнице для психически больных, работавший тогда в местной церкви священнослужитель отец Асклепий показывал молодым священникам мои работы и говорил, что в них, якобы, есть что-то антихристианское: “Они с одной стороны реальны, а с другой – нет”. Это была самая странная оценка моего искусства.
У вас есть картины, интерпретирующие религиозные сюжеты?
– Нет, картин на очевидную религиозную тематику у меня нет. Но вообще-то христиане чаще отзываются о моих работах положительно. Какое-то время я писал иконы, однако сейчас к этому не возвращаюсь.
Насколько вы продуктивны как художник?
– По-разному, это зависит от периода. Некоторые картины получаются сразу, на одном дыхании, некоторые, только начав, я оставляю и возвращаюсь к ним через год-два. Часто движение образов приводит к тому, что я могу полностью зарисовать существующий слой, иногда такое происходит по несколько раз.
Я работаю не для того, чтобы продавать или не продавать, – картина должна достичь некой кондиции.
Ваша мастерская своеобразно оформлена – все стены обшиты красной материей. Это необходимо вам для работы?
– Считается, что красный цвет возбуждает. В XIX веке стены в мастерских художников часто делали красными – на красном фоне картины лучше воспринимаются.
Кто чей современник?
Беспрецедентная для Киева 70-х акция состоялась в выставочном зале на улице Горького благодаря деятельности клуба “Рух”. Ничего общего с Народным рухом у этого клуба не было – члены его увлекались, к примеру, участием в факельных шествиях, танцами под руководством французской балерины, иные занимались в секции психологии и философии, иные обустраивали собственный киноклуб и создавали визуальное искусство. Вот под сенью “Руха” и возникла идея художественной выставки, в отличие от многих интеллигентских инициатив того времени достигшая социального воплощения. Как явление из ряда вон выходящее она обратила на себя внимание культурной публики.
Молодые (тогда) художники занимались поисками в духе “ар-деко”, обустраивали в полотнах достоверные параллельные реальности и парадоксально сводили противоположности на фотоколлажах. Участие в выставке на Горького было не только заявкой таланта, но и определенным вызовом. Иные ее фигуранты впоследствии оставили занятия изобразительным искусством, но не перестали быть яркими, смелыми личностями, задававшими тон и неповторимый колорит культурной жизни Киева и окрестностей на протяжении четверти века…
А вот Александр Костецкий остался верен своему юношескому выбору (…). Те, кто видел “Звездные войны”, с удивлением обнаружили бы, что у Костецкого точные “портреты” иных тамошних гуманоидов появились раньше, чем Джордж Лукас вывел их на экран. А что до эльфийских городов из “Властелина Колец”, так они во всем великолепии – на картинах Костецкого, созданных лет 30 назад.
Если искусство имеет пафос называться современным, то оно должно этому пафосу соответствовать во всем. В тематике, технике, судьбе работ – и их творцов. Четверть века, прошедшие от смелого творческого порыва участников выставки “Руха” (…) дают право говорить, что эти судьбы полноценно адекватны своему времени. Более того, позволяют утверждать: они сделали это время…
Газета “День”, 2003Ссылка
