Сегодня – годовщина смерти художника Александра Гнилицкого. В связи с этим мы публикуем статью искусствоведа Олеси Авраменко, напечатанную в 13 номере журнала ART UKRAINE.
«Когда расстаешься с жизнью –
Не вздумай прощаться,
не то возвратишься опять в мир Этот бренный ».
Так на белом листе с лаконичным, образованным тремя извилистыми линиями рисунком дороги, которая стремительно бежит за горизонт, написал Александр Гнилицкий.
Поступил так, как написал. Ушел в страдании, но без драматизма. Лишь предупредил маму утром того туманного ноябрьского дня: «Я отхожу». Последний день дался ему так тяжело, что измученная жена проронила: «если бы был пистолет, я бы застрелила его, чтобы не страдал так, … а потом – себя …». Когда же упокоился, вдруг стало пронзительно ясно, что эта душа своя непростая назначения на земле выполнила.
Писал до последнего – пока удавалось держать кисть.
Шутил также до последнего – пока мог говорить.
Попросил жену сделать так, чтобы его обессиленое тело, никто кроме самых близких людей больше не видел. Таким образом, с легкой улыбкой скрылся, растворился в собственных отражениях – фотографических, и живописных и наших воспоминаниях, где картинка с ним – всегда светлая, несмотря на время дня и погоду. И в этом он поступил как всегда деликатно и скромно: не стал шокировать друзей и знакомых, а тем более не знакомых, результатами собственных физических мучений. Душа теперь свободна и может прийти к каждому из нас, кому это нужно, в сны и размышления – для диалога. Но лучший разговор может состояться через работы, созданные в течение жизни. Ведь для Александра Гнилицкого важнейшим, самым первым было «картины выставить, а не продать», его искренне интересовало «… кто придет на выставку и как среагирует. Собственно все это ради диалога, ради реакции »1.
Александр Гнилицкий формировался как художник во времена переходного периода (вспомним китайское проклятие-пожелание жить во времена перемен), который в Украине затянулся на 20 лет. Время, когда молодые украинские художники узнали и осознали, что не только государство может и должно выстраивать художественную стратегию, тем более одну-единственную для всех и каждого художника и зрителя. Оказалось, что они сами могут и должны стать творцами художественных стратегий. Такая традиция уже около ста лет присуща новейшей художественной жизни в географически такой близкой Европе и далекой Америке – программы, манифесты, планы, сценарии … А они, воспитанные и спрятанные за железным занавесом, были отлучены от питательных токов европейской культурной традиции, не имели понятия, как к ней подступиться. Однако это не останавливало. Шли вперед, жадно глотая, иногда даже дыхание перехватывало, свежие дуновения свободы и безжалостный ветер перемен.
Ярко выраженная конфликтная ситуация между заказчиком и художником стала нормой еще с того времени, когда художник определил себя автором-исполнителем собственного сочинения и поставил под ним подпись. В советское время этот конфликт прятался глубоко в дебрях сознания и подсознания каждого, даже очень успешного и благополучного, с точки зрения того режима, художника. Каждый, кто тогда становился художником, пытался как-то решить для себя эту дилемму, или пускал ее самотеком, пасуя, старался не думать и переставал быть художником, или даже не становился им никогда, оставаясь навсегда обезопасенным ремесленником.
Свобода – это не то, чему нас учили в детстве. Тело, рожденное в неволе с абсолютно свободной душой, живой и жаждущей – вот конфликт и задача для решения. И Гнилицкий непрестанно следовал зову, песни, свободолюбивым нашептыванием собственной бессмертной души. Первые же шаги были правильными, впрочем, как и у многих, родившихся с художественным даром. Даром, что всегда дается не даром и не зря, а потому требует истинного служения. И он служил.
Внешне в поведении Александра Гнилицкого, сопротивление и мятежность были непоказательны и без лишних театральных эффектов. Однако каждый его шаг на просторах художественных становился действительно революционным и незаурядным, не только для самого художника, а собственно для дальнейшего движения нового искусства целой страны. Сам же он и близкий круг людей воспринимали их обычным себе процессом, как вдох и выдох воздуха. Впервые отчетливо увидели его работу на действительно эпохальной, поворотной для украинского изобразительного искусства выставке «Молодость. Откровенность. Перестройка» в марте-апреле 1987 года. Тогда же там ошеломляли и раздирали-разрушали привычные традиции соцреалистической визуальности и советских эстетических ценностей Глеб Вышеславский, Олег Голосий, Роман Жук, Дмитрий Кавсан, Сергей Панич, Валентин Раевский, Константин Реунов, Александр Ройтбурд, Арсен Савадов, Александр Сухолит, Илья Чичкан …
Александр Соловьев, чья деятельность во многом спровоцировали проявление талантов и плодотворный творческий поиск целого поколения художественной «волны», которую теперь уверенно называют «новой», коротко, штрих-пунктирно наметил траекторию движения Александра Гнилицкого. Это выглядит примерно следующим образом. От так называемого «кудрявого стиля», что перекликался с украинским необарокко, через живописный аскетизм, а затем артистическую симуляцию академической школы, через «деконструктивний метод толкования» цитат искусства к скрытому настроению «тихого ужаса»; Александр Гнилицкий одним из первых в Украине сделал видео , выступил автором, режиссером-постановщиком и оператором поэмы-акции «Спящая красавица в стеклянном гробу» и фильма «Кривые зеркала». Позже он обратился к «архаическим медиа» – камере обскуре, «волшебному фонарю», превращая их в «новые медиа». Создал с единомышленниками междисциплинарную культурную организацию «Институция нестабильных мыслей» и в дуэте с женой и коллегой Лесей Заяц «кинематографически медитировал», создавая проекты «Визуальный винил», «Комната», «Медиа комфорт», в них «нашел оригинальную технологию балансировки между реальным и синтезированным мирами ». Еще одним направлением творчества Александра Гнилицкого была разновидность скульптуры-муляжа «Механический скелет, пускающий мыльные пузыри», «Могила для тамагочи», «бастующие шахтеры». И снова он возвращается к живописи, впрочем, и не покидая его никогда: с одной стороны возникают картины псевдонарративного плана, где он «перекодирует мифологему и семантику персонажей культовых мультфильмов, телесериалов, сказок и легенд, с другой – «иконизирует» мелкие бытовые предметы, увеличивая их до абсурдных, не функциональных размеров и превращая магическим иллюзионизмом якобы реалистического письма на странные, загадочные и необъяснимые «вещи в себе» 2 ….
Магия света и теней манила, очаровывала и открывалась ему. Преломление света в зеркалах и зеркальных объектах, кажется, открывали ему мир в более полном измерении и всюду он находил себя. Все его «встречи» и сотрудничество с видео, медиа вовсе не были натужным стремлением оказаться «в русле», как случалось с коллегами, он сам творил русло для собственного творческого потока. Никакая техника, никакие цифровые технологии не способны были отобрать из его рук кисть или оттолкнуть от полотна. Сам опыт работы с новейшими технологиями превращался в инструмент преимущественно живописного высказывания.
Наиболее медитативными оказались картины, написанные в течение последних нескольких лет, особенно во время болезни. Главный персонаж в них – вселеннуя, космос, с которым общается душа художника. В космос превращается не только безграничное пространство, но и ограниченный мир умывальника, дверной ручки, солонки или люстры, в блестящей поверхности деталей которых художник автопортретно отразился множество раз, наполнив этим кажущуюся пустоту. В то же время отсутствие людей на его картинах теперь вроде взывает об одиночестве души. Но драматизм в них глубоко скрыт, и вовсе отсутствует трагизм. Это скорее наглядное ощущение себя неделимой частицей мироздания, которое открывается немногим. Тема одиночества и безграничности или, точнее, уединенного диалога с космосом-беспредельностью-Богом сквозит практически в каждой картине 2008 и 2009 годов.
Оглядываясь на творческий путь Александра Гнилицкого, который прервался осенью 2009 года, понимаешь, насколько гармоничным человеком и истинным художником он был. Почему-то хочется сказать, что прошел-прожил свою жизнь «срединным» путем. Он словно оставил за собой пунктирную светлую разметку по центру того серпантина, поднимавшегося высокими горными тропами, приближенными к открытому космосу мыслей, чувств, открытий, высказываний. Срединный путь в том смысле, что художник не был неким Зевсом-громовержцем в тех художественных кругах и высотах украинского contemporary art, как Арсен Савадов; не стал Икаром, которому вздумалось почувствовать себя птицей не только в живописи, но и в реальном полете, как Олег Голосий; не был «пророком» новых художественных движений и «отцом украинского трансавангарда», как Александр Ройтбурд, не провозглашал «волевых» и «предельных» программ, как Олег Тистол, не стремился к монастырской жизни, как Сергей Панич … Он шел с ними и среди них, принимая на себя стрелы и громы новых идей, длительное время удерживая в сердце отчаяние потери товарища-Икара. Он впитывал такие разновекторные и одинаково болезненные, нередко травмирующие энергии и превращал, перевоплощал их в медитативные, очень тонкие и доверительные произведения.
Он был беглецом. Убегал от любых оков и рамок, ограничений и устоев, убегал от всего, что отдавало бы наименьшей косностью, что хоть как-то препятствовало движению, скольжению, дыханию. И речь вовсе не о «показательных выступлениях», а о естественной потребности очень пластичной, гибкой и свободолюбивой натуры. Он был текуч и мягок, уверен в своем течении, будто река, которая давно проложила путь своим водам и не сомневается в направлении собственного течения, где ускоряя его, а где замедляя и будто замирая в зеркале озер.
Большинство ответов на множество вопросов и задач, житейских и творческих, он, как земной человек, не знал, зато то знала его душа. Ему же хватало чувствительности и проницательности прислушиваться к ее призывам, а также смелости им следовать.
Гнилицкий всегда был романтиком – правдивым, чистым, открытым. Его картины – сплошная поэзия медитативного превращения собственных сильных чувств. Но он никого не нагружал их силой и пылкостью. Просто приоткрывал «зрячему» зрителю-собеседнику дверцу своей души, тайного прохода в те непростые потоки и водовороты, пропасти и мели, которые скрывает и сглаживает поток живой целебной воды той мощной реки, которой собственно я воспринимаю его творчество от «Любовников под луной» ( 1987) и «Белладонны» (1990) года до «Люстры на Лютеранской, 8» 2009-го.
Александр Гнилицкий работал как дышал, делал то, что не мог не сделать. И относился к своему труду, как легендарная птица, которая поет в тернии. В конце-концов, цена любого настоящего творчества – жизнь и мука. Само творчество для того, кто ищет в нем собственных путей, оборачивается острым терновым шипом в груди.
