первый день работы выставки номинантов Премии Пинчука в центре было неожиданно мало людей. Никакой очереди у входа. Меня опережает компания молодых людей. Двое из пяти – в марлевых повязках.
Молча поднимаемся на пятый этаж, где, собственно, и начинается история украинского арта 2009-го. Номинанты на премию, как ни крути, – представители нового поколения украинских художников де факто, но о «поколении» пока рано заводить разговор. Все они как-то сами по себе.
Большинство блуждающих длинными залами – сверстники авторов: друзья и приятели, возможно, также те, кто подавал заявку, но не попал в шорт-лист, ну и оставшиеся из-за карантина на улице подростки.
На два этажа выставки претендентов хватит минут тридцать. Но это еще не все. Из коллекции Пинчука экспонировали работы трансавангардистов, которые должны были стать фоном, точнее – контрастом к выставке молодежи.
Рыжий лес о том, что именно делает поколение поколением: воздух 90-х, который особым образом присутсвует на картинах Ройтбурда и Савадова, Чичкана и Гнилицкого, Сенченко и Цаголова. Картина нашего мира, который тогда если и не перевернулся вверх ногами, то уж точно пошатнулся.
Вот тут остановок у работ случается гораздо больше, чем двумя этажами выше. Экспозиция будоражащая и по силе воздействия несравнимая с тем, что она должна была всего лишь оттенять. Не потому, что новое искусство хуже или менее интересно, а потому, что тогда было страшнее. Чернобыль несравним с эпидемией гриппа, а стеб над предстоящими выборами – с перестроечной жестокостью и потерянностью в головах. Оттого у Спящих принцев Украины в очередной раз убеждаешься, что искусство еще может на тебя влиять, причем буквально, на физическом уровне.
У картин Александра Гнилицкого – много белых лилий. В полдень прямо здесь прощались с ним. Первая панихида в PinchukArtCentre. На вопросы любопытствующих, которые расспрашивали о цветах, отвечал охранник, отзывчивый мужчина средних лет в строгом черном костюме. Причем не ленился в энный раз пересказывать, почему выставка называется Рыжий лес и что на картине Сенченко и изображен этот радиоактивный ленд-арт Чернобыля.
На холсте Гнилицкого из серии Jurassic Future – кем-то забытый колокол. Вокруг ни души. Лес. Лучи полуденного солнца гладят бока дивным образом оказавшегося здесь произведения рук человеческих. В этом месте очень хотелось бы оказаться.
Как по мне, этот художник всегда умел выдернуть из жизни те моменты, за которые хочется ухватиться, зафиксировав их самым детальным образом на сетчатке глаз. Зачастую такие секунды связаны с солнечным светом, заигрывающим с нашим зрением, меняя, искажая и преображая поверхности.
В детстве, когда взрослые говорили о «других материях», я думала, что наверняка речь идет об отражениях, которые можно увидеть в банальной ложке или зеркальной поверхности ларька Союзпечати. Они-то и свидетельствуют о существовании «другого мира», который находится совсем близко, на расстоянии вытянутой руки.
Точно так же, если долго всматриваться в привычный тебе интерьер, можно увидеть свой истинный автопортрет. Эта картинка, которую ты битый час созерцаешь, как герой Билла Мюррея из Сломанных цветов, с удачно освещенными клавишами старого паркета и фрагментом стены с обоями в нелепый цветочек, может расскать о тебе гораздо больше, чем все твои фотоальбомы и самые откровенные блоги вместе взятые.
В этой другой реальности Гнилицкого всегда приятно находиться. И неважно, что изображено на картине: двери старого дачного холодильника или столовые приборы. Мир вокруг растворяется в тебе, а ты в нем. И без тебя все это будет выглядеть совсем иначе.
И смерть в такие моменты – не больше, чем зазор между кадрами. Но в жизни кадр сменяется новым, и между ними, возможно, никаких зазоров и нет.
Рядом с картинами, на расстоянии вытянутой руки, – мольберт с фотопортретом Гнилицкого. В этом кадре он фиксирует на мобильный собственное отражение в металлической ручке двери, которую ему в следующем кадре уже наверняка открыли. И началась какая-то другая история. Прошедшее время в данном случае просто неприменимо.
