Станислав Волязловский – современный украинский художник, родившийся и живущий в Херсоне и известный сейчас не только на родине, но и за рубежом. Из чего складываются «ингредиенты» его творчества? В «арт-кухне» мастера побывал наш корреспондент.
Сегодня работы Станислава Волязловского можно наблюдать не только в самых известных украинских галереях современного искусства, но и в различных зарубежных арт-центрах, на многих выставках. А с чего начинался, как это принято называть, «творческий путь» основоположника направления «шансон-арт»?
– Можно начать с того, что «творческий путь» у меня всегда был неотъемлемой частью пути жизненного. Думаю, и тот, и другой можно считать довольно своеобразными.В детстве я посещал херсонскую детскую художественную школу, которую бросил, когда начались рисования гипсовых носов с натуры. Затем курсы художников-оформителей, где тоже были рисования гипсовых носов с натуры, и их рисовала за меня одна из девушек, как и я, ходивших на эти курсы. Рисовала она их по памяти у меня дома положив на мою спину лист бумаги. Когда я отдыхал. Например, еще в начале девяностых я, отучившись год в СПТУ-4 в Херсоне на курсах художников-керамистов, стал работать в нем же мастером производственного обучения. При этом педагогического образования у меня не было и нет до сих пор. Более того: даже девятый класс школы я не закончил, а получил только справку. Зато в «бурсе» я «отсидел» целых четыре с половиной года. Позже примерно столько же отработал в Центре детского и юношеского творчества Комсомольского района где мне записали в трудовую книжку 9 лет педстажа. Видимо, по числу законченных классов моего «образования». Там, помимо обычных детей, у меня была группа учеников вспомогательной школы. Как правило, это были нормальные дети, хотя большинство – из неблагополучных семей. В этом центре должность моя была – руководитель кружка керамики. Учебной программы я особо не придерживался, старался предоставлять свободу фантазии подопечным. То есть, хрестоматийные «глечики», тарелки, вазочки были не принципиальны. Многие их работы были очень талантливы, они и меня самого вдохновляли. Например, что сказать про зайца с пятью лапами? Или барельефный портрет папы-алкоголика с бутылкой на том же глечике. Вот такие образцы мне всегда были по приколу.
Я так понимаю, одновременно развивалось и личное творчество?
– Мне всегда хотелось быть в своем творчестве даже не на грани фола, а за этой гранью. Причем, это вовсе не банальный эпатаж, это как бы внутреннее побуждение, личное желание делать именно так. Таким образом возник «пенис-арт» – жанр на стыке живописи и текста, при котором в каждой работе должен был обязательно присутствовать известный мужской орган. Сейчас я воспринимаю тот период как такое себе ребячество, стёб, наподобие работ советских школьников, в которых при любых обстоятельствах должно было фигурировать весёлое солнышко. Помню, называлось это- «В каждом рисунке – солнце». Тем не менее, эти опыты привлекли внимание определенной части херсонской «богемы», а благодаря директору Центра молодежных инициатив «Тотем» Лене Афанасьевой и члену Союза художников Украины Вячеславу Машницкому они каким-то образом стали появляться на публике. Были выставки в кинопрокате «Иллюзион», в той же Галерее современного искусства Машницкого, в дальнейшей ставшей первым Музеем современного искусства Украины. В Херсонском художественном музее имени Шовкуненко. Народ воспринимал неоднозначно, но в целом позитивно. Параллельно возникали и другие, более «приличные», что ли, вещи. Они были настолько приличными, что в какой-то момент меня вдруг захотели тоже принять в Херсонскую областную организацию Союза художников. Впрочем, вся моя творческая сущность отчаянно этому сопротивлялась. Иногда доходило до очень смешных ситуаций. В выставочном зале СХУ на площади Свободы на полном серьезе среди прочей «академической» живописи демонстрировали мои явно хулиганские работы. Например, на одной из них, изображавшей тарелку, в причудливый орнамент оформления этого сосуда мной был вплетен сюжет совокупления двух геев. Это можно было разглядеть только при очень большой концентрации внимания. Там же как-то выставлялся и натюрморт, выполненный всё тем же уже упоминавшимся органом. Он красовался на вернисаже, подготовленном Союзом художников специально к 8 марта. Позже я ударился в еще более откровенное хулиганство – лишь бы только не стать членом Союза художников. И обо мне там наконец как-то забыли.
А что не так с Союзом художников?
– Да не то что бы не то… Там много прекрасных художников. С теплотой вспоминаю херсонского художника Феликса Кидера, с которым очень дружил. Благодаря ему я участвовал в международных выставках экслибриса и малой графики. Он научил меня технологии офорта и вообще – многое мне советовал, что касается искусства, что мне очень пригодилось. Художник Владимир Гончаренко первый предложил мне выставить свою керамику в херсонском выставочном зале. Просто были моменты мне …ну, не по мне. Ну, например: на какую-то киевскую выставку там однажды отобрали сразу штук восемь или даже десять портретов Тараса Шевченко, созданных разными авторами. Более того: приняли в эту «коллекцию» сверх лимита еще один, чуть ли не одиннадцатый портрет, зато написанный известнейшим херсонским мастером, аксакалом цеха местной живописи. В самом деле: какой смысл обижать мэтра? Такой откровенно махровый, «совковый» подход к искусству мне всегда претил.
Каким же образом, в таком случае, пришла нынешняя известность?
– Я всегда очень лояльно относился к критике, это неизменно помогало и помогает разобраться в себе, в том, куда я иду и зачем. Однажды в Херсон в гости к Вячеславу Машницкому приехал украинский художник Юрий Соломка. Я ему продемонстрировал эксперименты как в области пенис-арта, так и в других жанрах. Юра отметил, что у автора определенно присутствует талант, но работы эти слишком разностильны, отсутствует концепция этого всего, что я тогда делал. Ему было непонятно, куда я иду, чего ищу и хочу. Еще он добавил, что это все ему напоминает творчество шизофреников. После этого я осознал, что непонятно это было и мне. Такой как бы период «депрессняка», переосмысления всего наступил. Но в итоге, я считаю, общение с Юрой Соломко мне пошло только на пользу. Мне как-то раньше попался журнал «Декоративное искусство», который был посвящен арт-брюту и аутсайдер-арту. В рисунках душевнобольных была некая свобода мышления, несмотря на тот мрачный факт, что все они были нарисованы в закрытых лечебных заведениях. К тому же, вспомнился персонаж из литературного творчества Ильфа и Петрова, который лег в психиатрическую лечебницу, так как там можно было безнаказанно ругать советскую власть. Одним словом, в моих рисунках появилась некая свобода, ранее мною сдерживаемая. Еще раньше не только мои «пенисартовские» эксперементы, но и некоторые тексты (я, кроме всего прочего, занимаюсь и литературным творчеством) начал публиковать передовой на то время в арт-пространстве Украины журнал «НАШ», базирующийся в Днепропетровске. Благодоря этим публикациям и арт-директору жунала Игорю Николаенко моим творчеством заинтересовался куратор PinchukArtCentre Александр Соловьев. На тот момент в Киеве уже был основан небезызвестный PinchukArtCentre, во второй выставке которого я принял участие. На мои работы обратил внимание известный российский галерист и коллекционер Владимир Овчаренко, а также некоторые культурные институции. Так мне позже довелось поучаствовать уже в выставке в Швеции, на заводе, где в свое время Нобель впервые продемонстрировал удачную детонацию динамита…
… а в 2011 году вам присудили премию имени Казимира Малевича.
– Да как-то так вышло, что я стал одним из, уже на сегодняшний день, четырех украинских художников, которые стали лауреатами этой премии, учрежденной польским правительством при поддержке международных художественных фондов. В условия этой премии входит международная творческая резиденция в Варшаве. За время резиденции удалось не только плодотворно пообщаться с коллегами из других стран, но и организовать перформанс. Я жил на территории старинного польского замка, а, поскольку у меня тоже есть польские корни (о чем говорят даже имя и фамилия), то решил, что неплохо было бы «творчески» заявить свои права на этот замок. Как выяснилось позже, я был не первый, претендующий на эту жилплощадь, к тому же, в отличии от меня, гражданин претендовал на нее юридически. В рамках проекта была сооружена табличка, на которой на польском языке предлагалось всем гостям моего обиталища, прежде, чем в него войти, тщательно вытирать ноги об специальный коврик на входе, а также снимать обувь. При этом сам я был облачен в меховую шапку а-ля «польский шляхтич», в декоративные доспехи древнерусского воина, в трусы «Адидас» и в резиновые тапочки: такой типа «шляхтич» нового времени, потомок польских дворян, живущий в украинском Херсоне. Многие поляки подходили, читали, фотографировали. И вытирали ноги о коврик.
Как развивается творчество сейчас?
– После вышеупомянутого «депрессняка», вызванного критикой художника Соломки, ко мне пришло какое-то особое вдохновение. Помимо вышеупомянутого творчества душевно больных, я обратил внимание на своеобразную культуру, которой у нас до сих пор мало уделяют внимание: на творчество заключенных. Так появилась серия «тряпок» или простыней зарисованных шариковой ручкой с, как любят говорить, «подозрительными пятнами» – чай. Скорее даже – чифир. В тюрьме существует такой вид народного искусства, как «марка». «Марка» – это такой небольшой (в отличие от моих простыней) кусок ткани или носовой платок, на котором творчески подкованный зек шариковой ручкой малюет какой-то рисунок, зачастую – подарок «на волю» любимой женщине или родственникам. Например, паука-крестовика в обрамлении собственного стихотворного произведения с элементами лирики. Я видел такие платки. Эта серия была высоко оценена некоторыми другими художниками и любителями искусства, а всё тот же Вячеслав Машницкий заявил, что это «уже что-то похожее на настоящее». Так возникло направление «шансон-арт», в котором я соединил некое свободомыслие шизофреников, упомянутое выше, с чем-то, напоминающим тюремные наколки графикой и текстами в духе городского фольклора и желтой прессы. Этого «своего всего», именуемого мной шансон-арт, я придерживаюсь по сей день.
У обывателей бытует негативное мнение о заключенных, о так называемом «шансоне», тем более – об изобразительном искусстве зеков в принципе. Как сочетаются зоновские «понятия» с современным искусством?
– Лично я считаю шансон благодатным полем для экспериментов в области современного искусства. А во мнениях обывателей мне видится явный снобизм. Впрочем, на то они и обыватели. При этом я ни в коем случае не являюсь пропагандистом так называемой «лагерной культуры», романтики зоны и чего бы то ни было подобного, хотя частенько рисую под, увы, уже покойного Михаила Круга.. Просто как художник я обнаруживаю в этом пласте творчества определенные эстетические ценности и потенциалы, которые можно преобразовать в настоящее современное искусство. Без шуток.Ссылка
